Франсуа-Мари Банье -- фотограф и писатель

Если вы думаете взять интервью или сделать фотопортрет этого человека, будьте готовы к тому, что в итоге фотографировать и интервьюировать будут вас. И совершенно необязательно из-за того, что вы особенно умны или хороши собой. Возможно, вы просто подходите для его кунсткамеры маргиналов, которых он коллекционирует по всему миру наравне с такими персонажами высшего света, как принцесса Монакская, президент Миттеран, пианист Горовиц, Марчелло Мастроянни, Сильвана Мангана, Ив-Сен Лоран, Мик Джаггер, Джонни Депп etc. Издательство Gallimard выпустило уже несколько полноформатных альбомов Банье, включая экзотическую «Бразилию». Франсуа-Мари Банье практикует смешанную технику, покрывая свои черно-белые фотографии рисунками забавных человечков и рукописными текстами, поскольку является также художником и писателем. Он — автор пяти романов, в том числе автобиографического «Бальтазара, отпрыска из богатой фамилии» (дословно: «Balthazar, fils de famille»), и нескольких пьес. Наконец, он сотрудник престижного и чопорного «Ньюйоркера».

Принимает меня ученик Банье — молодой фотограф Martin d'Orgeval, который, видимо, исполняет и функции домашнего секретаря. Его лохматая голова на минуту показывается из окна последнего этажа. Пока он спускается, я осматриваю небольшой закрытый двор, густонаселенный декоративным кустарником непонятной северянину этиологии. В этом старом парижском доме на улице Сервандони жил Луи Арагон; так я слышал от Банье в Москве шесть лет назад...

Учитель опаздывает, и Мартэн самостоятельно показывает его студию на первом этаже — комнату с необычным стеллажом вдоль стены. Это ряд выдвижных кассет вертикальной конструкции, в каждой из которых стоит по одной оформленной работе почти в человеческий рост каждая. На внешнюю панель кассеты из светлого дерева наклеено маленькое фото соответствующего изображения. У свободной стены сложены фотографии трех- и даже пятиметровой длины, и это с узкой пленки!

Банье появляется с улицы. Как всегда, в костюме, и светлые туфли в тон. Сбросив куртку, быстро смотрит мои работы, говорит общие одобрительные фразы, всерьез спрашивает, не хотел бы я купить Родченко... Он сам режиссирует съемку своего портрета, подписывает принесенный Мартэном каталог. Незаметным образом в его руках появляется «Лейка», и он делает ряд быстрых кадров. «Я работаю все дни, а вы?» — спрашивает он.

Его очень заинтересовало мое увлечение русским авангардом, Хлебниковым. В 1970-е годы он часто приезжал к Лиле Брик в Переделкино и устроил ее триумфальный приезд в Париж. Это был роман, настоящий, не написанный (сейчас Банье — 57). И однажды она ему призналась, что считает Хлебникова более великим поэтом, чем Маяковский! Она права? Отвечаю, что в языке — да, но как личность каждый слишком индивидуален для сравнения. Однако Банье требует выбора: Гоголь или Достоевский (он обожает Достоевского), Цветаева или Ахматова... Мы уже за воротами, и Банье собирается надеть мотоциклетный шлем. Какой-то узнавший его прохожий кидается к нему, но, несмотря на солнечный день, Банье холоден. Только почему-то на прощание дружески стискивает мне лицо рукой.

После встречи я открыл подаренный им каталог. То, что он мне написал (помимо того, что нарисовал!), мог бы написать тот же Маяковский или Бурлюк, но не француз: «Заниматься фотографией не значит заниматься красотой. Это значит вскрывать реальность ножом мясника. Да здравствует Лили Брик!»

2004 Александр Павловский

http://fotopoet.livejournal.com/18509.html

Франсуа-Мари Банье: работа у Кардена заменила мне исправительную колонию

Мир моды я знаю с детства: моя мать работала в доме моды. Я как сейчас вижу манекены, платья, как у Одри Хепберн, дам в немыслимых шляпах, долгие разговоры в примерочных о том, что делают Шанель или Баленсиага. Я пять лет отработал у Пьера Кардена. Это заменило мне исправительную колонию, куда отец грозился меня отдать, если я не найду работы. Я мог пойти к Оливетти продавать пишущие машинки или к Кардену. Так я и стал фотографом моды.

Картье-Брессон упрекал меня, что когда я снимаю кого-нибудь, то на самом деле делаю собственный портрет. Я думаю, что невольно он сделал мне самый лучший комплимент, потому что "другой" интересует меня до определенной степени. Я вижу модели как некую абстракцию, черты лица при этом забываются. Выражения их лиц, их взгляды — это всего лишь письмо, послание на неизвестном, но очень красивом языке, который я знать не обязан. Работа с контактом, рассматривание негативов, печать отнимает куда больше времени, чем общение с моделью. Даже с самой знаменитой моделью.

Я ищу монологи. Как врач, прикладывающий стетоскоп к сердцу, я направляю свой объектив на то, что наиболее «красноречиво», и это не всегда связано со словами. Чтобы передать всю прелесть, всю правду о сущем. Я систематически исследую местность. Фотографирую каждый день. Иду бродить по Парижу или куда-нибудь еще без определенной цели. Улица – лучшее отражение современного мира, со всей его мешаниной и толпами страждущих. Обычно другой сразу понимает, что мое видение – это прежде всего поиск. Я нахожу личность того другого в чувстве, которое он выражает, чтобы не сказать прячет.

В людях меня привлекает роман, который они носят в себе, их бесконечная сложность, с которой им, однако, удается как-то существовать. Боль, обольщение, усталость, трудность быть. Как только я обнаруживаю чувство одиночества, беспокойства, наплевательства, полноты, несказанной радости – я начинаю работать. Свою фотографию я освещаю внутренним светом другого.

Я предпочитаю, чтобы другой не осознавал моего присутствия. Разве что в самую последнюю секунду: часто какой-то ток проходит через взгляд. Дети, горбатые, верующие, старики – все они знают, что несут в себе выражение тысячи битв, чувств, реакций на жизнь, на время, которое когда-то им принадлежало, и что все это укладывается в одну строчку. Они знают, что участвуют в таинственном, безжалостном, необъяснимом ритме, для них часто неприятном, если глядеться в зеркало; «но если ты, любитель эмоций и форм, видишь во мне что-то иное, бери. По твоему взгляду, направленному на меня, я понял, что ты потерял голову, так что – давай!»

Не люблю я показывать то, что другой выставляет напоказ, то, что ему кажется подходящим. Мы в другом любим то, что другой сам не осознает. Это и есть принцип любви. Красота – это тот другой. В своей цельности. Другой, освобожденный от стереотипов, от предвзятости, но, увы, часто находящийся в когтях общества, которого он не понимает и которым он раздавлен.

Потерять голову, чтобы все забыть о себе и мире, и быть полностью поглощенным другим, а затем передать в изображении это единственное мгновение – встречу с целым миром другого.

Франсуа-Мари Банье

Выдержки из книги, беседа с Мартеном Доржевалем, куратором выставки

http://www.rusiskusstvo.ru/