Детство в Бербанке — Калифорнийская школа искусств

Тим Бёртон, старший сын Билла и Джин (Рики) Бёртон, родился 25 августа 1958 года в Бербанке, Калифорния. Его отец работал в центре отдыха и развлечений бербанкского парка, мать владела магазином подарков «Кошки плюс», где все товары тем или иным образом были связаны с кошачьей тематикой. Второй их сын, Дениел, — художник, на три года младше Тима. Дом Бёртонов находился как раз на подлетной трассе бербанкского аэропорта. Тим часто лежал в саду, глазея на самолеты, летающие над головой, и подсчитывая время появления инверсионного следа. С двенадцати до шестнадцати лет он жил у бабушки в том же Бербанке, а потом переселился в маленькую квартирку над принадлежавшим ей гаражом. Чтобы оплатить это жилье, ему приходилось после школы работать в ресторане. Расположенный в пригороде Лос-Анджелеса Бербанк был, да и поныне остался, предместьем Голливуда. «Уорнер бразерс», «Дисней», «Коламбиа», Национальная телерадиовещательная корпорация — все они имели здесь свои студии, но в остальном Бербанк изначально представляет собой американский рабочий пригород. Тим Бёртон, однако, с детства испытывал отчуждение к этой среде, что позднее и покажет в фильме «Эдвард Руки-ножницы». Действительно, легко увидеть юного интроверта Тима Бёртона в Эдварде — пришлеце в земле чужой, — перенесенном из своего замка на вершине холма в некую выдержанную в пастельных тонах версию пригорода. В детстве Бёртон, по собственному признанию, иногда давал волю дремавшим в нем разрушительным инстинктам: отламывал головы игрушечным солдатикам и терроризировал соседского малыша рассказами о высадке инопланетян. Спасения от повседневности юный Тим искал в кинотеатре или перед экраном телевизора, когда демонстрировались фильмы ужасов.

Если вы не из Бербанка, то можете подумать, что это столица кинематографического мира — ведь вокруг сплошные киностудии, — однако он был и остается типичным пригородом. Забавно, что районы вокруг Бербанка стали менее провинциальными, но сам Бербанк ничуть не изменился. Уж не знаю, как и почему, но это место окружает какой-то таинственный щит: это некая всеамериканская земля.

Бёртон редко рассказывает о своем детстве, а когда говорит, никогда не поймешь - серьезен он или шутит.

Ребенком я был чрезвычайно сосредоточен на себе самом. Мне нравилось думать, что я все воспринимаю не так, как другие. Я делал все то, что любят делать другие дети: ходил в кино, играл, рисовал. Ничего необычного. Гораздо необычнее сохранять желание делать все это, и когда становишься старше. Наверно, в школе я был тихим ребенком. Толком я себя не осознавал: я не очень хорошо все помню, словно меня несло по реке событий. В общем, не лучшие годы моей жизни. Я не плакал во время прогулок и не рассчитывал на то, что дорога будет все время идти под гору. И у меня были друзья. Я никогда по-настоящему не ссорился с людьми, но и не слишком старался удержать друзей. Такое чувство, будто людям хотелось не нарушать моего одиночества, уж не знаю почему. Словно я распространял вокруг себя некую ауру: «Оставьте меня в покое, черт вас возьми!» Какое-то время я выглядел так, будто меня вызвали на пробы для «Семейки Бренди»: на мне были брюки клеш и коричневый домашний костюм. Но панк-музыку я любил: она помогала мне, давала хороший эмоциональный заряд. Друзей у меня было немного, но в кинотеатрах шло достаточно всяких причудливых фильмов, так что можно было подолгу обходиться без приятелей и смотреть каждый день что-нибудь новенькое — эти фильмы словно вели с тобой диалог.

В Бербанке было пять или шесть кинотеатров, но время от времени их закрывали. А на несколько лет, когда я был подростком, кинотеатры и вовсе исчезли. И все же были среди них такие, в которых можно было посмотреть фантастические ужастики по три фильма в сеанс, вроде «Кричи, Блэкула, кричи», «Доктор Джекилл и сестра Хайд» и «Уничтожить всех чудовищ». То была хорошая пора для кинематографа, когда показывали эти строенные сеансы. Я частенько ходил в кино или один, или прихватив с собой пару соседских мальчишек.

Недавно я вновь посетил остров Каталина, где не был с детских лет. Я тогда любил бывать там, в прохладном кинотеатре «Авалон», украшенном в стиле ар-деко — невероятными раковинами. Помню, что смотрел там «Ясона и аргонавтов», причем и кинотеатр, и фильм воспринимались как единое целое: дизайн кинотеатра, сам фильм и мифологический сюжет, который он воспроизводил. Ощущение осталось непередаваемое — то был один из первых запомнившихся мне фильмов. Тогда мне было не больше пятнадцати лет.

В то время такие фильмы показывали субботними вечерами и по телевизору, например «Мозг, который не хотел умирать», где у человека оторвало руку и он задевает стену окровавленной культей, прежде чем умереть, а голова лежит на тарелке и смеется над ним. Теперь такое по телевизору не покажут.

Мне всегда нравились монстры и фильмы про этих чудовищ. Меня они никогда не пугали: я всегда их любил, сколько себя помню. Родители рассказывали, что я ничего не боялся, смотрел все подряд. И я до сих пор сохранил пристрастие к кино такого рода. «Кинг Конг», «Франкенштейн», «Годзилла», «Существо из Черной лагуны» — все они очень похожи друг на друга, только резиновые костюмы и грим разные. Однако каждый ребенок отождествляет себя с тем или иным образом из сказки. Мне кажется, большинство монстров воспринимаются, по сути, неправильно: обычно они гораздо чистосердечнее, чем люди, которые их окружают.

С детства Тим обожал кладбища. На самом любимом - прямо рядом с домом - он мог торчать часами. Мечтал, рассматривал надгробия, гулял по заросшим травой тропинкам, случалось, даже дремал, разлегшись на каком-нибудь нагретым солнцем могильном камне. В небольшом семейном склепе жила стайка летучих мышей, и Тим даже залез в учебник по биологии, чтобы узнать, чем их кормить. Он никогда не мог понять, отчего люди так боятся кладбищ: в его представлении это были тихие уютные и самые безопасные места на земле. Иногда в канаве обнаруживался череп цвета слоновой кости, и Тим с радостью зарисовывал его в свой блокнот, а потом брал череп и рассказывал ему о том, о сем, представляя, кем он был в жизни. "Бедный Йорик", - смеялся проходящий мимо сторож, но Тим только недоуменно смотрел ему вслед - "Гамлета" он не читал, а в его любимой Годзилле таких фраз не было.

Наверно, из-за того, что я никогда не читал, эти фильмы про чудовищ были моими сказками. Для меня это примерно одно и то же. Я хочу сказать, что сказки переполнены насилием, символикой и нарушают душевное спокойствие, пожалуй, даже в большей степени, чем «Франкенштейн» и тому подобное, чья мифическая, сказочная природа более очевидна. Однако такие волшебные истории, как сказки братьев Гримм, пожалуй, ближе к фильмам типа «Мозга, который не хотел умирать»: они отличаются грубостью, жестокостью, причудливым символизмом. Повзрослев, я догадался, что подобные пристрастия были протестом против пуританской, бюрократической семейной атмосферы пятидесятых. Я не желал видеть все вокруг себя раз и навсегда распланированным, воспринимать вещи именно такими, какими они были. Наверно, именно поэтому мне нравились сказки и народные предания: в них всегда скрыта какая-то тайная символика. Они содержат некое ядро, но при этом открыты для интерпретаций. Мне всегда доставляло удовольствие видеть какие-то вещи, но иметь о них свое собственное представление. Вот почему я думаю, что мне нравились сказки не сами по себе, меня больше привлекала скрытая в них идея.

Какое-то время мне хотелось быть актером, играющим Годзиллу. Мне нравились эти фильмы и сама мысль, что можно излить свой гнев в таком грандиозном масштабе. Сам я был тихим и уж никак не отличался экспансивностью, так что эти фильмы служили для меня своего рода разрядкой. По-видимому, я изначально был сильно настроен против общества. Я не вожу знакомства с детьми, своих детей у меня нет, и мне не по душе выражение «остаться таким, как ребенок», потому что, по-моему, это означает умственную отсталость. Но в какой момент у человека формируются идеи, когда они обретают четкие очертания? Думаю, что эти импульсы, направленные на разрушение общества, сформировались очень рано.

Итак, я смотрел почти все фильмы про чудовищ, но почему-то именно картины с Винсентом Прайсом оказались мне особенно близки. Я вырос в пригороде, в атмосфере, которая воспринималась как приятная и нормальная (но я-то ее ощущал совсем иначе!), и эти фильмы давали выход чувствам определенного рода: я соотносил их с тем местом, в котором рос. Наверно, поэтому такой отклик во мне нашли произведения Эдгара Аллана По. В детстве в моей комнате было два окна — замечательные окна, выходившие на лужайку, но родители почему-то заделали их, оставив мне маленькое узкое окошко — мне приходилось залезать на стол, чтобы выглянуть в него. Я долго боялся спросить почему, но однажды все-таки решился. Оказывается, они сделали это, чтобы сохранить тепло в доме. И тогда я подумал: "Эй, мы ведь живем в Калифорнии, а не на Аляске!". Так что я спросил, но до сих пор не знаю ответа... "Это напомнило мне тот рассказ По, где человека замуровывают заживо. Вот такие формы принимала у меня связь с окружающим миром. Это таинственное место, Бербанк.

Винсент Прайс был человеком, с которым я мог себя отождествлять. Чем ты младше, тем большими кажутся окружающие тебя предметы. Ты создаешь собственную мифологию, отыскиваешь психологически близкие тебе явления. Эти фильмы, сама их поэтика... этот невероятный персонаж, претерпевающий многочисленные страдания, но большей части выдуманные, созвучен мне, как кому-то другому Гэри Купер или Джон Уэйн.

Вместе с группой друзей мы делали фильмы на восьмимиллиметровой пленке. Один из них мы назвали «Остров доктора Агора». У нас был фильм о человеке-волке, фильм о сумасшедшем докторе, а также кукольный мультфильм, где мы использовали муляжи пещерных людей. Все это было очень плохо снято: опыт, который показывает, как мало ты знаешь о мультипликации, когда с ней впервые сталкиваешься. У этих пещерных людей были съемные ноги: одна — в стоячем положении, другая — в положении ходьбы, мы их просто меняли. Вам вряд ли приходилось видеть мультипликацию, где двигаются такими резкими толчками. Мне нравились все фильмы, на которых работал Рэй Харрихаузен, — «Ясон и аргонавты», «Седьмое путешествие Синдбада», — они удивительны, ребенком я очень любил покадровую съемку. А когда становиться старше, начинаешь понимать, как искусно это сделано, что и привлекает.

Школу я посещал, но программа обучения меня не слишком интересовала. Я принадлежу к тому несчастному поколению, для которого телевизор во многом заменил чтение. Читать я не любил и не люблю до сих пор. Как лучше всего получить хорошую оценку? Конечно же, сделать коротенький фильм. Помню, однажды нам задали прочитать книгу и подготовить по ней двадцатистраничный отчет, но я решил вместо этого снять фильм пол названием «Гудини». Я снял себя в ускоренном темпе на восьмимиллиметровую черно-белую пленку — как я благополучно ускользаю с железнодорожных путей, а потом меня сбрасывают в пруд, но я и оттуда выбираюсь, в общем, весь этот набор глупых трюков в духе Гудини. Было по-настоящему весело. Никакой книги я не прочел, зато вволю порезвился на заднем дворе. То был легкий путь получить высший балл, и, конечно же, отметка оказалась выше, чем если бы я попытался изложить свои мысли на бумаге. Случилось это в первых классах неполной средней школы — мне было, наверно, лет тринадцать, А потом я сделал для школы еще одно задание по психологии. Просто заснял много всяких книг, а фоном поставил пластинку Элиса Купера «Добро пожаловать в мой кошмар». Получилось очень психологично. И еще в конце сделал покадровую съемку кресла с бобовым пуфом, как бы атакующего меня во сне.

Я никогда всерьез не думал о том, чтобы зарабатывать на жизнь, снимая фильмы. Может быть, такая мысль и таилась где-то глубоко внутри, но я никогда не заявлял вслух, что желаю стать режиссером. Мне просто нравилось этим заниматься, да к тому же это помогало выполнять школьные задания. До того как студия «Юнн-версал» достигла своего нынешнего положения, они нередко устраивали экскурсии, которые проводились без лишней помпы, но я запомнил, как в совсем юном возрасте ходил смотреть улицы, где они снимали «Драку-лу» и «Франкенштейна». Ощущения были очень яркими, и, думаю, они весьма усилили в моем восприятии романтические аспекты профессии. Никогда осознанно не размышлял о создании фильмов, но мне выпала удача заняться этим, когда я провел пару лет на студии Диснея. Возможно, то была некая форма самозащиты: не люблю делать громких заявлений — предпочитаю им внутренний монолог.

Бёртон не обнаружил каких-то особых способностей, обучаясь в школе, но его потенциал как художника вскоре проявился. В девятом классе он выиграл, десять долларов и первый приз в городском конкурсе на лучший «антимусорный» плакат, который в течение двух месяцев украшал мусоровозы Бербанка. На Рождество и хеллоуин он нередко зарабатывал деньги, украшая и разрисовывая окна жителей города снежными пейзажами, фонарями из тыквы, пауками и скелетами — в зависимости от времени года.

В некотором смысле я очень разбрасываюсь. Могу буквально бурлить от переизбытка энергии, не в состоянии сосредоточиться на чем-то одном. Могу, правда, сконцентрировать внимание, когда рисую: как это ни смешно, но рисование меня даже успокаивает. И я никогда не забываю об этом. Очень люблю рисовать: ребенком в школе только и делаешь, что рисуешь целыми днями напролет. Просто здорово. В детском саду все рисуют одинаково, никто не выделяется, но когда становишься старше, что-то меняется — общество ломает тебя. Когда я посещал художественную школу и надо было рисовать с живой натуры, начиналась настоящая борьба. Вместо того чтобы поддержать ребенка — дать ему выразить себя и рисовать по своему усмотрению, ему начинают навязывать некие стандарты, принятые в обществе. «Нет! — говорят ему. — Так рисовать нельзя. Рисовать надо вот так». Помню, какое страшное разочарование я испытал однажды: так любил рисовать, а оказалось, что недостаточно хорошо это умею. Но потом словно что-то щелкнуло у меня в голове, и я подумал: «Да пошли вы все куда подальше. Меня не волнует, умею я рисовать или нет. Я люблю это делать». И клянусь Всевышним, с этого мгновения я обрел свободу, которую никогда не имел раньше: меня уже не беспокоило, имеют ли нарисованные мною люди человечес-кие формы, нравится это кому-то или нет. Чувство свободы пьянило почти как наркотик. И Я вступал в сражение всякий раз, когда кто-то говорил: «Ты не можешь этого сделать. Что у тебя тут за бессмыслица». Каждый день шла борьба: необходимо было попытаться сохранить определенный уровень свободы.

В 1976 году, когда Бертону исполнилось восемнадцать лет, он получил стипендию Калифорнийской школы искусств (Кэл-Артс) - колледжа в городе Валенсия, штат Калифорния, основанного Уолтом Диснеем, с программой, разработанной в 1975-м киностудией Диснея для обучения перспективных мультипликаторов.

Один из учителей средней школы поощрял мои увлечения, и мне дали стипендию для учебы в Кэл-Артс. Там мы делали фильмы на восьмимиллиметровой пленке. Так мы сняли фильм о мексиканских чудовищах и фильм о серфинге — просто ради развлечения. Но к мультипликации я относился как к способу заработать на жизнь. Большинство художников-аниматоров на киностудии Диснея работали еще со времен «Белоснежки» и не слишком усердствовали в подготовке новых людей. Я поступил на второй курс обучения по субсидированной Диснеем программе: они пытались выучить на мультипликаторов всех этих пылких юных рекрутов. Напоминает службу в армии, и, хотя я никогда не был в армии, думаю, что ближе всего к ней оказался, обучаясь по программе Диснея. Тебя учат люди Диснея, стараются привить тебе его философию. Атмосфера довольно забавная, однако так я в первый раз оказался в группе людей, объединенных общими интересами. Все они принадлежали к одному типу изгоев — тех, над которы ми насмехаются за их приверженность к фильмам наподобие «Звездного пути».

Ты получаешь доступ к материалам, пропагандирующим киностудию Диснея, и, если у тебя есть желание понять, как нарисована Белоснежка, ты сможешь увидеть даже линии, скрытые ее платьем. Тебя учат манере Диснея художники, мультипликаторы, оформители. В те времена не было такого разнообразия в анимации, как теперь, поэ- -тому Дисней, как бы он ни был непопулярен, оставался романтическим идеалом: не менее девяти десятых класса страстно желали работать на диснеевской киностудии.

В конце года все делали но коротенькому мультфильму, а потом их просматривал наблюдательный совет киностудии. Это было похоже па вербовку. Они смотрели все фильмы, а потом брали людей для работы из любого класса — от новичков до последнего курса, особо интересуясь теми, кто заканчивал обучение. Но если кто-то подавал большие надежды, его брали тут же. Вот почему всегда существовала острая конкуренция и многочисленные домыслы: кого возьмут. Было довольно напряженно, и каждый год случались неожиданности. Я проучился там три года и не знаю, пошел бы на четвертый курс или нет: весь этот последний год я почти каждый день проводил в финансовом отделе, хлопоча о материальной помощи. Сначала мне предоставили стипендию, а потом отобрали, а без нее я не мог бы себе позволить обучение в этой дорогой школе. С годами конкуренция усиливалась, фильмы становились все более изощренными — в них появились звук, музыка, хотя по сути своей это была проба пера, не более. Последний фильм, снятый мною, назывался «По следам сельдерея-монстра» — очень глупый, но меня взяли. Мне повезло: то был неурожайный год — они испытывали острую нужду в людях.

материал взят из книги Марка Солсбери "Бертон о Бертоне".
Спасибо Метиске

спасибо за помощь Эльзе.

От Леи Галло из Арт бука Тима Бертона (перевод Helga)

Тимоти Уолтер Бертон родился 25 августа 1958 года. С малых лет он рисовал, и рисовал хорошо. Он вырос в Бербанке, пригороде Лос-Анджелеса, где ряды идентичных домов повторяют друг друга. Он любил свою семью, но не чувствовал связи с ней. Бертон родился в 50-ые, когда узкая идея «нормальности» была увековечена пуританским видением «американской мечты». Его отец, Билл, бывший игрок младшей бейсбольной лиги, работал в бербанкском Управлении парков и отдыха и тайно рисовал на стороне. Его мать, Рики, владела маленьким магазином, в котором продавались безделушки на тему котов. Она умела мастерить, Бертон помнит, как она делала из сосновых шишек Санта-Клаусов и снеговиков на Рождество. Его брат, Дениел, тоже имел талант художника, хотя Бертон говорит, что каждый из них «делал собственное дело». Отстраненный от соседей и семьи, Бертон находил успокоение, играя на местном кладбище. Но могильные плиты приносили временное утешение. Давление приспособить его к обществу сделало Бертона направленным в себя, и в ответ ан это он выплескивал наружу свое искусство. У него был союзник в лице его учительницы по изобразительному искусству в старшей школе, Дорис Адамс, которая поощряла то, чтобы ее ученики шли своими собственными дорогами. Бертон знал, что он не может рисовать как кто-то другой, и он чувствовал себя неадекватным. Это было откровением, когда он понял, что он не выносит рисовать как кто-то другой. Искусство стало его катарсисом и способом убежать в мир фантазий. Ровесники в школе вешали на него ярлык «странный» за его творческие тенденции, и с ранних лет он узнал о тенденции общества всех категоризировать и судить. У него развилась аллергия на категоризацию и авторитет. Категория изгоя дала Бертону неожиданную свободу в выражении себя. Он воспользовался статусом отличающегося, и этот выбор сформировал его художественные таланты. Не желая более пытаться соответствовать, он начал исследовать людей и общество вокруг него, почти как один из его любимых изобретателей с научными проектами. Его эксперименты были его историями. С самого начала Бертон был визуальным рассказчиком. Он писал и иллюстрировал увлекательные стихотворения и детские книги, режиссировал и сам снимался в главных ролях в фильмах на 8-милиметровой пленке, инсценировал тщательно разработанные розыгрыши для соседей, например, бросал одежду в бассейн соседей, который только что был очищен сильнейшими химикатами, утверждая, что человек, который случайно упал в него, растворился. Бертон всегда изобретал свой собственный путь, использовал арт-работы вместо выполнения домашнего задания, принося в школу вместо них самодельные фильмы на 8-милиметровой пленке и рисованные доклады. Вместо покупки поздравительных открыток, Бертон собственноручно делал свои, собственного дизайна. Всегда нетрадиционные, они варьировались от двух елок, украшенных как «Рождественский человек», до открыток с пожеланием хорошего здоровья с пришельцем, одетым доктором. По иронии судьбы, пригород, который побудил его на создание всего этого, достаточно хорошо принимал его работы. В 9-ом классе он выиграл конкурс на лучший антимусорного плаката, его работа была помещена на все мусорные грузовики Бербанка. В старшей школе он занял третье место в конкурсе Бербанкского Пожарного Управления на луйший плакат по предотвращению пожаров. В этот же период он и его ровесники заняли третье место в конкурсе рисунков на фургонах “Мир Колес” (они получали приз от женщины в костюме Зиры из фильма “Планета обезьян” 968 года). Его работы использовались в плакатах Бербанкской Молодежной Группы, членом которой Бертон был и участвовал в школьных драматических постановках. Его плакат со злым футболистом, расплющивающим команду противников, была на информационном бюллетене Бербанкской Ассоциации Служащих в 1977 году, когда Тиму было 19 лет. Хотя у Бертона были друзья, они были преходящими. Постоянными вещами его детства были ужастики и научная фантастика, а так же телешоу с одними и теми же темами. Он чувствовал родство с этими бедными, осажденными созданиями, такими как Франкенштейн или Создание из Черной Лагуны. Эти фильмы делали мир Бертона такого размера, о каком он мечтал. Он почитал легендарного Винсента Прайса и идентифицировал себя с такими маэстро жанра хоррор, как Лон Чейни, Старший и Младший, Борис Карлофф, Питер Лорри и Бела Лугоши. Бертон погружал себя в фильмы Хаммера, снятые на яркую пленку Техниколор, режиссеров Теренса Фишера с Кристофером Ли, Питером Кашингом и Майклом Гафом в главных ролях. Он восхищался соблазнительными фантастическими ландшафтами режиссера Федерико Феллини, был очарован итальянскими режиссерами фильмов ужасов Марио Бавой и Дарио Аргенто, чьи стильные фильмы были наполнены яркими красными тонами и мрачными замыслами. Он любил монстра Годзиллу из фильмов Иширо Хонды, низкобюджетные фильмы Роджера Кормана, вычурные фильмы Расса Майера, которые высмеивали традиционное общество, ужасные, но запоминающиеся фильмы Эдда Вуда, научно-фантастические триллеры с Чарлтоном Хестоном в главной роли. Он проводил время, глядя по телевизору «Сумрачную зону» и «За гранью возможного». Его поражала магия покадровой анимации Рея Харрихаузена, уникальная палитра иллюстраций Бейзила Гогоса на обложках журналов «Знаменитые монстры Страны фильмов» (это были одни из немногих публикаций, которые он жадно читал). Он высоко ценил нетрадиционные детские рассказы Роалда Дала и был зачарован мистическими словами Эдгара Алана По. Также он находил высвобождение в панк-музыке – тяжелой и быстрой и антиполитической. Его привлекало все мрачное, драматичное, эмоциональное, подрывное, загадочное и юмористическое. Его игривое отношение к мертвому сформировалось именно в это время. Взрослея в регионе с большим процентом латиноамериканского населения, Бертон открыл для себя мексиканский праздник День мертвых, когда смерть – это фестивальное празднование, а не мрачна тема-табу.